Солнце ударило в окна. Казалось, внутри бабушкиного дома заполыхал пожар. На коньке крыши прилепилась скворешня. Скворец уже проснулся и, сидя на жердочке, ковырялся носом в собственных перьях: птичьих блох шпынял. За редкой изгородью зеленели картошка-скороспелка, укроп, лук. Бабушка любила солить грибы, и у нее всякая приправа росла в огороде. Даже черная сморода и крыжовник.

Ранним июньским утром 1941 года поднимаясь на резное крыльцо бабушкиного дома, я еще не знал, что здесь многое предстоит мне испытать...

Откуда-то пришел раскатистый гул. Так ветер приносит среди ясного дня перрвый далекий удар грома. Этот грохот напомнил мне бомбежку на станции Куженкино... На меня тогда обрушилась поленница березовых дров, а на Женьку Ширяева - моего приятеля - кирпичи. Мы спрягались у него в сарае...

- Дрыхнет, - вдруг услышал я чей-то сиплый голос. Открыл глаза и увидел у самого носа драный ботинок. Так вот кто грохал по крыше вагона! Взглянул вверх - надо мной, закрыв полнеба, покачивалась немецкая каска. Рядом с каской - кепка без козырька. Лиц я не разглядел. Они налепились на небо бледными пятнами. Отдавшись во власть дум о прошлом, я не заметил, как стемнело. Будто из-под земли пришел стук колес. Он становился все громче, отчетливее. В уши ворвался шум, пыхтенье паровоза. А эти парни - они ехали на соседнем вагоне. Я совсем забыл про них. Пришли все-таки, голубчики!

- Сбросим его? - спросила каска, кивнув в сторону темного грохочущего леса.

- Чего с ним валандаться, - сказала кепка, нагибаясь ко мне. - Гроши есть?

- Денег куры не клюют, - сказал я, прислоняясь спиной к вентиляционной трубе.

Каска и кепка приблизились ко мне. Я разглядел грязные лица, похожие одно на другое. Поменяй они кепку на каску, я бы их все равно не отличил.

- Гони по-быстрому гроши! - сказала каска. - А то... - парень чиркнул ладонью по горлу. - Каюк.

- Разрежем пополам и волкам выбросим, - кровожадно подтвердила кепка. - У нас не заржавеет.